«Щелкунчик и крысиный король»: Рецензия Киноафиши
Судя по сошедшему с британо-венгерских кинематографических стапелей результату, в процессе щелкунчикового производства Кончаловский был обуреваем одновременно двумя плохо сочетающимися друг с другом желаниями. Прежде всего, ему хотелось влить в старинное сказочное горло германского романтизма крепкую порцию раскаленного модернистского свинца, наподобие того как обошелся в середине 90-х с «Ричардом III» (правда, отнюдь не германским и не романтическим, зато не менее знаменитым) тезка злодея Ричард Лонкрейн, перенесший шекспировских персонажей в интерьеры прекрасной эпохи двух мировых войн. С другой стороны, Кончаловский жаждал усладить взоры детей младшего школьного возраста посильным их уму и нравственному чувству зрелищем, дабы крошки не ушли с представления, инфицированные загадочным и свербящим гофмановским кошмаром. Итог многомиллионных усилий по модернизации гофмановско-чайковского сюжета, представленный еще на предпремьерных российских показах компанией «КАРО Фильм», оказался весьма своеобразным.
В части крайне шаблонно понятого приспособления сказки к нуждам самых юных Кончаловский преуспел настолько, что в иные моменты (например, во время певучих фейных монологов Юлии Высоцкой или источения Ричардом Грантом ностальгических слез по поводу карманных камешков) диснеевская «Русалочка» кажется – в сравнении с новым «Щелкунчиком» – образцом бескомпромиссного тарантиновского радикализма. Вязкая, тягучая, бесхитростная патока льется из всех пор в три ручья, обволакивая кинозал слезоточивой диабетической дымкой. В то же время, отчетливо понимая, что одними розовыми истечениями слюнных желез самое молодое поколение уже не пронять, Кончаловский что есть сил ударяет по юмористическим клавишам. Клавиша, правда, только одна, к тому же бьют по ней постоянно и с каким-то цирковым напором: не берусь судить, что происходит в английском (с вкраплениями венгерского) оригинале, но в русском варианте употребление слов «крутой», «клевый», «прикольный» и «потрясный» превышает все санитарно-эпидемиологические нормативы в сотни раз. Еще Щелкунчика – NC (сокращенно от Nutcracker) – путают с MC: это коронная шутка.
В то же время Кончаловский пытается максимально осовременить германский романтизм, предъявить родителям, сопровождающим своих чад в кино, то, к чему вышеупомянутый романтизм, так сказать, приводит. Из архитектурных сооружений, напоминающих разом о конструктивизме и немецком экспрессионизме, выходит крысиное воинство Тысячелетнего рейха, обмундированное в тевтонскую форму смешанного кайзеровско-нацистского покроя. Давя беззаботное веймарское и венское бюргерство, не считаясь ни с постоянно поминаемым Фрейдом, ни с чуть менее постоянно поминаемой теорией относительности, крысиные штурмовые отряды расползаются по детским спальням, подпиливая подарочные елки и сжигая неблагонадежные игрушки. Черный-пречерный дым временно закрывает от зрительских глаз аляповатые цирковые номера, периодически выделываемые персонажами для общего поднятия тонуса. Ричард III идет воевать Русалочку, но получает от нее мат в три хода: примерно такова тональность кончаловского «Щелкунчика». Собственно, если бы это постмодернистское варево было хоть как-то сбалансировано, оно, возможно, вполне любопытно смотрелось бы, но тотальная несостыкованность столь различных компонентов постоянно грозит обернуться полным несварением.
Vlad Dracula
