«Жизнь в розовом цвете»: Рецензия Киноафиши
Оливье Даан, отличившийся в очень недалеком прошлом второй частью «Багровых рек» – вымученной сценаристом Люком Бессоном нелепой религиозной бойней, трогательно камуфлировавшей страх французов перед постоянно покушающимся на Эльзас и Лотарингию Тысячелетним рейхом, – вернулся в лоно искусства, вдобавок сделав это с большим изяществом и тактом. Его кинобиография Эдит Пиаф, единственная дошедшая до Петербурга копия которой демонстрируется в «Авроре», – мощная и в визуальном и в повествовательном отношении история духа. На последнем слове Даан делает особый акцент.
По существу, каждый кадр своего фильма автор «Жизни в розовом цвете» выстраивает как эстетически самоценную картину. Чтобы придать движению этих картин не только сюжетную связь, но и связность единого психического опыта, Даан заставляет голос опережать зрение: пока мы видим один эпизод, звучит уже монолог или диалог из следующего. Сцены, разнесенные во времени, посредством такого приема как бы захватывают друг друга, образуя целостный исторический план. Это тем более существенно, что само время дано внарезку, струясь сначала двумя параллельными потоками (от детства к славе и от последнего выступления к окончательному угасанию), а затем и вовсе сплетая нелинейный узор накладывающихся друг на друга эпизодов из разных стран и десятилетий. В пронизанной рембрандтовским освещением предсмертной сцене в памяти главной героини всплывает другое прошлое, вытесненное из сознания, и это прошлое оказывается точным «двойником» той истории, которую мы видим весь фильм. Двойственность здесь вообще так или иначе связана со смертью: пока Эдит беседует с вернувшимся из-за океана Марселем, ее квартира наполняется людьми, пришедшими сообщить, что Марсель погиб в авиакатастрофе. Любовь – центральная фигура песен Пиаф – трагически опережает историю.
Однако Даан мастерски сводит нити в этой игре на опережение. Воробушек (La Mome Piaf: «Piaf» звучит резко, отрывисто («Пьяф!»), как выстрел, подрезающий птицу, или мгновенно вытолкнувший содержимое шприц) превращается в известную всему миру Эдит Пиаф, в кумира, любимого миллионами, в умную, капризную, эксцентричную и отчаянно борющуюся за жизнь и славу наркоманку, но ось, на которую нанизывается весь последующий опыт, остается неизменной. Плотная предсмертная стена образов возвращает героиню в скрашенный сентиментальностью ад детства, на сей раз – чтобы примирить с ним, примирить со спившейся матерью и грубым, бездарным отцом. Эдит Пиаф снова, как и на протяжении всей кинофрески, обратится к святой Терезе, молиться которой Эдит когда-то научили взявшие ее на воспитание не утратившие католической закваски обитательницы борделя. К той святой Терезе, чей истинный образ – колеблющееся соцветие огненной пыли, выдохнутой цирковым фокусником в резкий ночной воздух. Для Оливье Даана это, впрочем, не просто чудесная вспышка детского воображения – это емкая метафора и формула собранной в один рассказ и в одно воспоминание жизни.
Vlad Dracula
