«Александр»: Рецензия Киноафиши

Фильм Оливера Стоуна «Александр» выгодно отличается от предыдущих исторических опусов Голливуда: здесь нет ни романтическо-пацифистского мирмидонского балета «Трои», ни народно-освободительных потуг «Короля Артура». Исторические реалии соблюдены достаточно точно, за исключением ряда деталей, как то: названия стран на греко-македонских картах даны в латино-английском варианте, вместо «эллинов» и «Эллады» звучат латинские (опять-таки) «греки» и «Греция» (хотя не было в Древней Греции таких слов), применительно к державе Александра Македонского употребляется римское понятие «империя», что исторически не вполне корректно. Как всегда, достойную лепту внесли переводчики, заставляющие античных персонажей обращаться друг к другу на «вы» и вместо «царица» иногда произносящие «королева», хотя до Карла Великого, от имени которого и произошло данное слово, остается еще целое тысячелетие. Впрочем, это мелочи. Стоун выстраивает «Александра» в двух планах. План первый – героические архетипы, легшие в основу европейской культуры: Ахиллес, Геракл, Прометей, Эдип. Македонский царь Филипп (Вэл Килмер), пьяный безобразник, не лишенный, впрочем, определенной цепкости ума, показывает своему сыну Александру – в темной пещере, при свете одного лишь факела – изображения этих героев и того, что с ними стало: Ахиллес, достигший высочайшей славы, бросил свое войско, дабы отомстить за смерть возлюбленного Патрокла, и в конце концов погиб, чтобы сбылось данное ему прорицание; Геракл очистил мир от хтонических чудищ, но впал в безумие и убил собственных детей; Прометей принес в мир свет, но оказался обречен на вечные муки; Эдип стал великим царем, но, сам того не зная, убил отца и обесчестил мать – и в конце концов выколол себе глаза. Судьба Александра – под знаком этих четверых. Подобно Ахиллесу, он великий воин; подобно Гераклу – освободитель мира от варваров; подобно Прометею – просветитель; подобно Эдипу – истинный царь. Но чем варвары хуже греков, спрашивает себя и других Александр – и отвечает: ничем. Где этот свет просвещения? Лишь в Александриях, разбросанных по всей державе, простершейся от Греции и Египта до Индии. Кто унаследует огромное царство и продолжит великие дела правления? Никто – через несколько минут после смерти Александра его державу растащат на куски недалекие и скаредные сподвижники. Судьба героев уходит во тьму – такова воля богов. План второй – зарождение глобализма в сознании Александра Македонского, а затем и в созданной им политической реальности. Итак, варвары ничем не хуже греков; следовательно, все равны и ойкумена едина, прозрачна и однородна. Однако греческая культура, ставшая для македонцев своей, – истинный свет; следовательно, именно она должна быть распространена по всему этому однородному пространству, сливаясь, впрочем, с культурами местными. Исходя из этих двух идей, Александр устраивает новый мир: от горизонта до горизонта. Он уходит со своим войском все дальше и дальше на восток – чтобы достигнуть Океана и таким образом замкнуть круг, опоясав мир своей властью. Мечта о власти становится властью мечты, жажда власти – властью жажды. Жажды единого, всеобщего и великого мироустройства. Но Александр обречен, как обречены все герои, как обречен в конечном счете и глобализм: раненный в одной из индийских битв, он входит в средоточие красного цвета – в смерть, безразличие и отчаяние (Стоун гениально сделал эту сцену, выкрасив все кадры в матово-красный). Единственная любовь Александра – Гефестион (эту любовь Стоун тоже показал гениально, найдя для нее абсолютно точные жесты и идеальные слова; в этом смысле продюсеры совершенно правильно поступили, вырезав постельные сцены) – погибает от яда, и Александр выпивает, чтобы последовать за любимым, чашу с вином, в котором проступает образ его матери, царицы и служительницы Диониса, в окружении змей. И пока кровь, перемешанная со слезами, сочится из его отравленных глаз, Птолемей – один из сподвижников – подхватит перстень-символ, выпавший из царской руки, чтобы через сорок лет, став фараоном Египта и приняв облик Энтони Хопкинса, продиктовать всю эту историю писцу, то восхищаясь, то иронизируя, то насмехаясь над собственной иронией и собственной ролью. Vlad Dracula