«Иллюзионист»: Рецензия Киноафиши
«Иллюзионист» – это торжествующая песнь той, без сомнения, лучшей эпохи в истории человечества, когда уходящий в прошлое романтизм еще нашептывал пропитанные германским фольклором сказки венского леса, позитивистская наука захлебывалась восторгом свежеоткрытой безграничности исследовательских горизонтов, магия и спиритизм волновали сердца просвещенной публики, из кофеен доносился аромат нарождающегося модернизма и прославленных венских пирожных, а доктор Фрейд уже готовился объявить капризы нескольких замученных ипохондрией богатых бездельников неврозами всего человечества. То было идеальное время для игры в иллюзии и с иллюзиями: кровавое месиво Первой мировой, обильно сдобренное мертвой жижей и окопными вшами, еще только теснилось в неясных предчувствиях подсознания, этом предбаннике неумолимой реальности, а пока персонажи, подобные иллюзионисту Айзенхайму из одноименного рассказа Стивена Миллхаузера, расшатывали в высших и средних слоях общества представление о действительности, одновременно озаряя их жизнь искусно сконструированным чудом и приготовляя к грядущему экзистенциальному перелому.
Фильм Нила Бергера – своего рода аналог знаменитой «Аферы» Джорджа Роя Хилла, где несколько обаятельных высокопрофессиональных жуликов весь фильм водят за нос тупых гангстеров и зрителя вместе с ними. Только здесь вместо мошенников – виртуоз «высокой иллюзии», а вместо гангстеров – кронпринц габсбургских кровей, умный (в отличие от головорезов «Аферы»), зато злой и жестокий; и лишь зрители остаются теми же доверчивыми простаками: вплоть до самого последнего кадра они будут верить в азартно и проникновенно рассказываемую им историю, не подозревая, что всё – решительно ВСЁ – тщательно спланированная иллюзия, мистическая (точнее, псевдомистическая) афера ради наказания самодовольного, самонадеянного зла и победы чистой любви. Такое уж было время, – как я сказал несколькими строчками выше, бесспорно лучшее время в истории человечества.
История любви великого фокусника, выходца из крестьянского сословия, и не по годам одухотворенной графини проходит в «Иллюзионисте» через несколько повествовательных слоев. Первый – сказочный – знакомит зрителя с неким волшебником, который, как оговаривается просвещенный рассказчик, возможно, никогда и не существовал и встреча с которым тем не менее переворачивает жизнь героя Эдварда Нортона. Второй переносит нас из области старонемецких поверий, навеянных произведениями Вильгельма Гауфа, в сферу нарождающегося модернистского искусства, где готический роман соседствует с будущим декадансом: представления Айзенхайма, на которых из толщи игрушечной почвы вырастает апельсиновое дерево, а магические (магические ли?) отражения в красных одеяниях театрализуют макабрические игрища – статичную и страшную «пляску Смерти» времен заката Европы, в полной мере отражают палитру этого общекультурного и одновременно нарративного слоя. Наконец, третий слой – финальный – демонстрирует тягу предвоенной Европы к восточному оккультизму: с его помощью живые пытаются вызвать мертвых и в определенном смысле присоединиться к ним путем запретного мистического общения. Но помните: ничего этого не существует, всё есть иллюзия, игра влюбленных сердец, умело направленного воображения и высокого мастерства. Не верьте ни единой фразе, ни единому взгляду, ни единому жесту, и по вере вашей воздастся вам, помяните мое слово.
Vlad Dracula
