«Голгофа»: Рецензия Киноафиши
«Голгофа», будучи корневым ирландским кино (точнее, англосаксонским, но снятым на исконно кельтской почве), оказалась при этом встроенной в совершенно другую, французскую традицию. Она не слишком-то похожа, к примеру, на сверхаскетичную телеэкранизацию «Католиков» Брайана Мура, сделанную Джеком Голдом, – мощную драму об ирландском монашестве и его богословии, – зато удивительно близка прозе Жоржа Бернаноса о сельских священниках, которую воплотил на пленке сначала Робер Брессон («Дневник сельского священника»), а затем Морис Пиала («Под солнцем Сатаны»). Собственно, стрáстная и глубокая христианская проза и такой же кинематограф теперь возможны в основном в тех католических странах, что наименее цивилизовались и наименее комфортны для жизни: в Южной Америке, Южной Европе, Ирландии, а также, несмотря на высокую степень комфорта, в Канаде (правда, исключительно в Квебеке). Уютный северный мир, по большей части протестантский, – весь во власти (раз)очарования от сексуально-финансовых скандалов, с которыми теперь церковь исключительно и ассоциируется. На подобном фоне картина Джона Майкла Макдонаха о хорошем священнике, праведнике, живущем, как и положено праведному пастырю, среди обыкновенных, повседневных безумцев, – поступок: вызов публике, любящей услаждать себя зрелищем чужого позора и выдающей это за социальную критику, свободомыслие и независимость вкуса…
Впрочем, у «Голгофы» есть непосредственный предшественник, снятый десятью годами ранее. Это «Девятый день» Фолькера Шлёндорфа, поставленный по воспоминаниям люксембургского католического священника Жана Бернара, в феврале 1942-го на девять дней отпущенного из Дахау. У отца Джеймса Лавелля в «Голгофе» – только семь дней: в следующее воскресенье он будет убит человеком, которого в семь лет (сакральная цифра «семь» царствует здесь безраздельно) изнасиловал другой священник. Но в жертву за чужие грехи должен быть принесен праведник. Отец Лавелль, чье грядущее убийство было прямо ему же и анонсировано на исповеди, прекрасно знает, кто его убьет, ибо успел в совершенстве изучить голосовые особенности всех своих прихожан. На протяжении этой страстнóй седмицы, во время которой погибнет его собака, сгорит его церковь и произойдет много чего еще: менее громкого, но не менее важного, – герой Брендана Глисона, парадоксальный святой «от мира сего», должен будет окончательно побороть собственный страх смерти, отказаться от мысли о самозащите и сделать все возможное для своей колоритной паствы, каждый из представителей которой – настоящая песня для души и ума. Отец Джеймс, совершая предсмертный обход, наведывается к каждому: от доктора-атеиста, тушащего окурки о свежеизвлеченные человеческие сердца, до приговоренного маньяка-каннибала. Не для всех священник находит слова, но само его присутствие, молчаливое или выражаемое какими-то полушутливыми, малозначительными фразами, однако исполненное непоказной, ненарочитой, неизбирательной любви, – дорогого стоит. Особенно если учесть, что это – присутствие под знаком собственной смерти.
Правда, наравне с известного рода безыскусностью и ненарочитостью, в фильме царит литературная форма. Диалоги, отделанные до театрального блеска, полны отсылок к европейской и американской классике и ее прямых упоминаний: от «Моби Дика» до «Улисса» и «Возвращения в Брайдсхед». Временами разговоры делаются даже слишком литературными, учитывая, что действие происходит в сельской глубинке, пусть и вполне комфортабельной. Впрочем, камера, за которой стоял Ларри Смит, блистательно вписывает эту театрально-романную форму в ирландский ландшафт, не просто выигрышный в плане природных красот, но и становящийся неким сверхперсонажем – объемным, покоящим, вдыхающим силу – на панорамной съемке. Собственно, ландшафтными картинами на финальных титрах фильм и завершается: картинами, сменяющими чумовой проезд камеры мимо всех персонажей, объединенных вольным или, как правило, невольным свидетельством новейшей Голгофы.
Сергей Терновский
