Смотрите фильмы за 1 рубль
Ваши билеты в личном кабинете

«Тарас Бульба»: Рецензия Киноафиши

«Тарас Бульба»: Рецензия Киноафиши

Традиционная ахиллесова пята многих современных экранизаций классики – чрезмерная модернизация, когда герои старых пьес, романов и повестей выглядят банальными уроженцами мегаполисов, только наряженными в костюмы прежних эпох. Владимир Бортко, дабы избежать подобного греха, уклонился в противоположную крайность: его «Тарас Бульба», воспроизводящий гоголевскую повесть по возможности буквально, – скорее методическое пособие для школьников по предмету «Русская литература», нежели живая кинокартина. Режиссер, скрупулезнейше воспроизводящий сюжет и диалоги Гоголя (что в наше время скорее заслуга, чем недостаток), при этом как будто боится вдохнуть в персонажей жизненную энергию. Все герои «Тараса Бульбы», кроме пронзительно сыгранного Сергеем Дрейденом еврея Янкеля, оказываются лишь типажами, носителями того или иного набора свойств. Действие театрализовано донельзя: Бульба в исполнении Богдана Ступки каждую речь произносит так, словно он не перед казаками говорит, а перед зрителями БДТ или МХТ. В сцене последнего сражения любой смертельно раненный казак, прежде чем умереть, разражается непременным сценическим монологом о Русской земле, святой вере и пр., причем монологи эти не просто затянуты, учитывая обстоятельства, а и физически невозможны. Когда тебя проткнули копьем, рубанули саблей, огрели палашом, а по телу еще скачут туда-сюда кони, сложно, знаете ли, декламировать длинные речи о возвышенных материях.

Вообще, одной из самых сильных сторон режиссера Бортко всегда был кастинг (если не считать второго, достаточно радикально измененного по сравнению с первоначальным, состава «Мастера и Маргариты»). Кто из современных российских актеров больше похож на князя Мышкина, нежели Евгений Миронов? Кто органичнее будет смотреться в шкуре Парфена Рогожина, чем Владимир Машков? И кому еще можно было бы доверить роль Тараса Бульбы, как не Богдану Ступке? Что уж говорить, к примеру, о Петре Зайченко, у которого и так-то – без всякого грима, накладного чуба и обвислых усов – чисто запорожская фактура… Разумеется, Владимир Вдовиченков обликом своим вполне согласуется с гоголевским Остапом, а Игорь Петренко – с Андрием. Ну а для исполнения роли прекрасной полячки была выписана специально из Польши настоящая прекрасная полячка (Магдалена Мельцаж), чьи формы столь изящны и совершенны, что автор данного текста и сам с удовольствием переметнулся бы ради нее на сторону какого-нибудь врага, если б таковой враг когда-нибудь сыскался. Беда, однако, в том, что все эти идеально подобранные исполнители, внешне похожие на гоголевских героев и одетые как гоголевские герои, ведут себя на экране совсем не так, как вышеупомянутые герои. Актеры не проживают на экране тяжелую, потную, кровавую участь, а играют в фольклорную реконструкцию, сопровождаемую расслабленно-умиротворяющей мелодией Игоря Корнелюка. Конечно, Владимир Бортко пытается сделать из «Тараса Бульбы» эпос, но никакого эпоса не выходит, поскольку, с одной стороны, фильм снят в более-менее реалистической манере, а с другой – предельно, как уже говорилось выше, театрализован.

Пафос, нисколько не дозируемый, губит эту экранизацию не меньше, чем школьно-учебная хрестоматийность и фольклорный налет. Собственно, фильм начинается с гиперпатетичного монолога Тараса о товариществе: «Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей…» (и далее по тексту; замечу попутно, что для Бортко как для коммуниста монолог этот о товарищах имеет особое значение). А вот с чего начинает повесть Гоголь: «“А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии?” Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших уже на дом к отцу».

Для Гоголя его персонажи – не носители идеалов, а прежде всего живые люди. В отличие от Бортко, очень сильно идеализирующего запорожское казачество, Гоголь прекрасно отдавал себе отчет в том, что это был сброд, промышлявший исключительно грабежом и разбоем. Когда в повести Бульба призывает казаков идти хоть с кем-нибудь – все равно с кем – воевать («пора бы погулять запорожцам»), да хотя б и с султаном, невзирая даже на клятву хранить мир (а клялись казаки, заметим, не чем-нибудь, но святой православной верою), – кошевой атаман увещевает свою вольницу и предлагает компромиссный вариант: «…пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии». Несколькими страницами ниже описывается смысл глагола «пошарпать»: «Пожары обхватывали деревни; скот и лошади, которые не угонялись за войском, были избиваемы тут же на месте. Дыбом воздвигнулся бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые принесли везде запорожцы. Избитые младенцы, обрезанные груди у женщин, содранные кожи с ног по колени у выпущенных на свободу, – словом, крупною монетою отплачивали козаки прежние долги». Еще спустя несколько десятков страниц: «Не уважили козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки подымались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая земля… Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя». В том-то и была сила Гоголя, что он сумел найти некую странную, специфическую красоту в этом сообществе насильников, поджигателей и детоубийц, не прибегая – в отличие, опять же, от Бортко – к умиротворенной этнической глазури.

Конечно, Бортко сгладил острые углы не только в отношении украинцев, к коим сам принадлежит, но и в отношении евреев, которые в повести описаны слогом по меньшей мере жестким и недобрым. «Бедные сыны Израиля, растерявши всё присутствие своего и без того мелкого духа, прятались в пустых горелочных бочках, в печках и даже заползывали под юбки своих жидовок…»; «Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его [Тараса] голову; но он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида». Разумеется, ни во времена действия повести (то есть в XV веке), ни даже во времена ее написания слово «жид» еще не было ругательством, а обозначало просто религиозно-этническую принадлежность, однако отношение Гоголя к «еврейскому вопросу» здесь более чем недвусмысленно. Несомненная удача Бортко в том, что из гоголевского антисемитского пафоса он извлек пронзительную трагедию, вложив в уста Сергея Дрейдена – одного из наиболее талантливых современных российских актеров – известный душераздирающий монолог Янкеля: «“…Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!” Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек, коли жид».

Собственно, одного только Янкеля и жалко – единственное живое существо посреди армии ходячих (лежачих, бегучих, горючих…) фольклорно-романных типажей. И жалко, разумеется, тело прекрасной полячки, пропавшее зазря в военных, любовных и родовых схватках. Никто из прочих героев, картинно ходящих по кадру и еще более картинно умирающих, не может вызвать ответных эмоций. Разве что (остроумная режиссерская вставка) запорожцы, пишущие письмо турецкому султану, один из коих – казак Шило в исполнении Михаила Боярского – заочно вопрошает адресата: какой же ты царь, если «голой жопой ежа не убьешь»? Ну, может быть, еще осажденные поляки, трогательно метающие в лезущих по лестницам булыжники, вместо того чтобы хоть раз попытаться скинуть сами лестницы; и, без сомнения, Тарас Бульба, на голливудский манер сворачивающий шею «ляху»; и, конечно, Андрий, спрашивающий «Отчего ты так печальна?» женщину, которая уже много дней ничего не ела, кроме окрестных мышей и котов…

Вообще говоря, фильм «Тарас Бульба» все же способен прогреметь в кинопрокате, только нужно – в порядке, так сказать, культурного обмена – отвезти его в Польшу (радости тамошнего населения наверняка не будет конца и краю); поляки же, со своей стороны, могли бы предложить российским прокатчикам «Катынь» Анджея Вайды. Художественно, правда, обмен выйдет не слишком равноценным, но если в нагрузку дать «1612» и какую-нибудь телеверсию оперы «Иван Сусанин», то паритет с Речью Посполитой нам будет обеспечен точно и надолго.

Vlad Dracula

Приложение киноафиши