Оповещения от киноафиши
Скоро в прокате "Полицейский с Рублевки. Новогодний беспредел 2" 1
Напомним вам о выходе в прокат любимых премьер и главных новостях прямо в браузере!
Включить Позже
Рецензии

«Троя»: Рецензия Киноафиши

«Троя»: Рецензия Киноафиши
  Поделиться

180 миллионов долларов… Нет, вы только вслушайтесь в эту числовую музыку сфер: 180 миллионов… Как со вкусом, элегантно, изящно и талантливо можно было пропить эти деньги! Каких духовных вершин можно было достигнуть, имея в запасе спирта на такую сумму!.. Но нет. Эти деньги спустили в черную дыру фантазии литератора Дэвида Бениоффа и режиссера Вольфганга Петерсена, которые изнасиловали «Илиаду» несколькими десятками особо извращенных способов, превратив древнегреческий героический эпос в антимилитаристскую мелодраму времен операции «Буря в пустыне». То есть имена и наряды вроде бы остались греческие, однако к Греции и Гомеру все это не имеет ровным счетом никакого отношения. Начнем с того, что из новоиспеченной версии «Илиады» исчезли боги и значительное число земных действующих лиц (хотя изъять, например, столь эффектного персонажа, как Кассандра, – это верх расточительства даже по голливудским меркам); некоторые участники этой истории были объединены друг с другом: так, Аяксы сливаются в одном-единственном персонаже, а Брисеиде приходится отдуваться не только за себя, но еще и за Хрисеиду. С одной стороны, конечно, исчезновение богов из гомеровского сюжета весьма досадно, поскольку они играют там первостепенную роль; недаром же Гегель замечает: «Греки прекрасно знали, что именно поэты были виновниками появления богов». С другой стороны, это даже и к лучшему, потому что если бы Петерсен и компания взялись изобразить олимпийских небожителей, то «Троя» окончательно превратилась бы в комедию. Вообще, учитывая познания авторов в древнегреческой культуре, остается удивляться, как они не перепутали Приама с Приапом и не расположили Илион где-нибудь в Северной Африке. Кстати, о познаниях. Весь фильм греки называют себя «греками», а свою страну – «Грецией». Но это вопиющий идиотизм: такого слова не было в XIII–XII вв. до н. э., как не было и единой страны с таким (или каким-либо иным) названием. У Гомера, жившего (живших?), естественно, позже Троянской войны (античные биографы датируют его жизнь XII–VI вв. до н. э.), тоже ничего подобного не встретишь. Не было даже «эллинов» и «Эллады»: в осаде Трои участвуют аргивяне, эвбейцы, беотийцы и пр. – то есть представители разрозненных племен и племенных союзов, собирательно именовавшиеся ахейцами. Кто-то из персонажей заикается про «Малую Азию», в другой раз всплывает «империя» – понятие сугубо римское. Еще упоминается слово «политика»: видимо, авторы считают, что Агамемнон с Приамом услаждали свой досуг чтением Платона и Аристотеля. Спарту Петерсен явно перепутал с Персией – по его глубокому убеждению, спартанцы развлекались денно и нощно индийско-арабскими танцами полуобнаженных дев на фоне римско-эллинистической утвари. Царь Агамемнон предстает в виде этакого персидского сатрапа, который то и дело мановением руки велит прочим царям и вождям пойти вон. Хотя в «Илиаде» этот жадный и завистливый сукин сын и именуется «владыкой мужей», тем не менее он был всего лишь предводителем большого разноплеменного войска, а не «повелителем Греции»: если бы в реальности (не важно, исторической или поэтической) он позволил себе выставить всех остальных вождей с военного совета, то в лучшем случае был бы осыпан бранью и насмешками, а в худшем – испытал бы на себе мощь фессалийских или мирмидонских кулаков. Декорации подозрительно напоминают «Властелина Колец», а Орландо Блум, играющий Париса, никак не может расстаться с эльфийским луком (впрочем, это лучшее, что у него получается, – сцена, например, соблазнения Елены наполнена таким застенчиво-невнятным лепетом, что думаешь: уж лучше бы стрелу, что ли, выпустил для разнообразия). Многие персонажи вместо небольших круглых щитов вооружены огромными прямоугольными, какими щеголяли македонская тяжелая пехота и римские легионеры классической эпохи. И так далее и тому подобное. И без того клиническую картину удачно завершили переводчики: в русском дублированном варианте к Ахиллу часто обращаются на «вы» (в современном-то английском «ты» и «вы», как известно, одно и то же слово – «you»), что уже верх невежества, ибо греки употребляли слово «вы» только во множественном числе и никогда (!!!) в единственном. Троянская война, как известно, продолжалась почти десять лет – у Бениоффа с Петерсеном она длится в лучшем случае три недели. Поскольку боги, как я уже сказал, в сценарий не вошли, а прочих персонажей смешали в кучу – пришлось подправить и сюжет. Так, например, в «Илиаде» сражение Париса с Менелаем заканчивается тем, что Афродита укрывает своего любимца (Париса то бишь) темным облаком и переносит его в спальню Елены: царевич с любовницей благополучно встретились – и «вместе они на блистательно убранном ложе почили». Что до Менелая, то «сын же Атреев по воинству рыскал, зверю подобный», ища проучить обнаглевшего сластолюбца и не в силах нигде его найти. Поскольку явление Афродиты на облаке в фильме не предусмотрено, Парис бросается к ногам Гектора, и тот убивает Менелая. Еще более впечатляет гибель Агамемнона, ставшая итогом сентиментально-предромантической любви Ахилла и Брисеиды/Хрисеиды, почерпнутой из английских романов XVIII века. После такого неожиданного поворота Ахилл начинает утешать Брисеиду («утешение» здесь следует понимать в самом широком смысле, не ограничивая его одними лишь словесными излияниями) на фоне горящей Трои, что позволяет Парису беспрепятственно поразить ахиллесову пяту, а также ахиллесову грудь, ахиллесово плечо и другие части ахиллесова тела парой-тройкой добрых эльфийских стрел. Впрочем, все это не мешает Брэду Питту, утыканному троянскими стрелами, как дикобраз, произнести утомительный патетический монолог про любовь, героизм, историю и прочую чушь. Конечно, переработка оригинального литературного произведения в сценарий – дело творческое, и каждый сценарист волен сделать с исходным материалом все, что пожелает (недаром в титрах указано, что фильм создан даже не по мотивам «Илиады», а только лишь «вдохновлен» («inspired by») ею). Но если уж ты берешься излагать древнегреческий эпос – изволь соблюсти хотя бы минимальную достоверность. Похоже, однако, что Петерсен с Бениоффом таким пустяком совершенно не озадачились. В противном случае они не заставили бы эпических героев надругаться над самим жанром и стилем героической поэмы, вынуждая их вместо прославления воинской доблести произносить сбивчивым полугекзаметром-полупрозой какие-то позорящие воина монологи о бабах, пеленках и несправедливостях кровопролития. Вообще, когда Ахилл вздыхает над трупами, рыдает над телом Гектора и рассуждает о неподчинении командиру, отдавшему безнравственный приказ, создается ощущение, что авторы перепутали Троянскую войну с войной в Ираке. Но если герои этого смехотворного псевдоисторического аттракциона не имеют ничего общего с древними греками, спрашивается, какого черта было приплетать сюда Гомера… Сняли бы очередной шедевр про какое-нибудь Земноморье – и дело в шляпе. Но – увы. Поманила голливудских любителей истории седая эллинская древность: воспоете меня, говорит, – и станете титанами. Титанами мысли, не иначе, ну и отцами чего-нибудь эдакого. Вот и прозвучала в финале фильма удивительная речь, где было сказано помимо прочего, что герои нашей новой «илиады» суть настоящие титаны. Древние греки, если б услышали такое, весьма подивились бы, потому как в греческой мифологии титанами именовались на лицо ужасные и крайне недобрые внутри порождения Урана и Геи (первородных Неба и Земли), низвергнутые Зевсом в Тартар. Зато наверняка подобная неудачная шутка господ кинематографистов вызвала бы у вышеупомянутых греков поистине гомерический хохот. Vlad Dracula Гнев, о богиня, воспой лицезревшего оное действо – То, что воздвиг на экране могучедержавный тевтонец, В самое сердце сразивший преславного старца Гомера, Коему ныне в гробу повернуться пришлось не однажды, Так что и днесь вкруг могилы пропеллером кружит, Сея проклятья на стан голливудский обильно. Оный тевтонец, что прах осквернил сего дивного мужа, Именем Петерсен, прозванный Вольфганг, душой нечестивец К сонму великих дерзнул приобщиться нескладной сей песнью, Им же беспутно он противостал, ратоборствуя смыслу, Чести и совести, также и прочим божественным свойствам: Памятник, типа, себе взгромоздил рукотворный. О, помогите сей бред передать, Олимпийские Музы! Здесь Ахиллес быстроногий бесстрашно поял черепаху, Кою бы нам велелепней теперь называть Брисеидой, Хоть она и умом несомненно под стать черепахе. Ныне ж сбираются греки отмстить неразумным троянцам, Что увлекли в свои сети премногозамужнюю стерву, Кою играет Дайана лилейнораменная Крюгер, Что соименна бесспорно великому Крюгеру Фредди, Рода всего человечьего знатному милостетворцу. Пала она, соблазнившись постыдно безусым Парисом, Тем, что в эльфийских чащобах известен прозваньем Орландо, Тем же, фамилия чья оскорбляет тевтонское ухо, Кое к инаким речам от рождения боле привычно: Даром ли Троя в огне дивно схожа с горящим рейхстагом? Мрамор и камень же, кстати, в той Трое пылают исправно, Рушатся, в воздух взлетая, как дикорастущее древо: Это и немудрено, раз пришедшие с битвы ахейцы Детям своим без труда вырезают из камня игрушки Легким ножом перочинным; гнилы декорации, Вольфганг, Вовсе не тянет на правду твоя крепкостенная Троя. Паче ж пожара бесстыдственны сцены при пламени Трои. Вот ты скажи мне, почто в этот миг опочил Агамемнон, Мощным клинком смертодышащим в самое сердце пронзенный, Кое вложило в уста дерзновенную мысль обладать Брисеидой? Что же теперь будет делать супруга его Клитемнестра, Мужа убившая подло, восставивши кровопролитье? Как же и чада его, отомстившие папину гибель? Что же Электра, кого же теперь будет резать Электра? Комплекс Электры умрет, больше дщери отцов не возжаждут! Род человеческий сгинет без здравой прививки инцеста!.. Или сцена другая, что подло бесчестит пожарище Трои И велит насмехаться над теми, кто судьбы троянцев промыслил. Вот от пламени отрок младой боевито отпрянул, Храбро вжался в скалу, иль не знаю, во что уж он вжался, Но подходит к нему, весь очами горя, дивнолучный Орландо, Вопрошая: «Ты кто?» «Я Эней», – гордо отрок ему отвечает. «Так иди же, Эней, уводи же с собою троянцев, Поспешай же, иначе Вергилий вовек не создаст “Энеиду” И никто не поймет мой намек, провидением полный». Но когда бы Парис обернулся, увидел бы сзади себя он, Как стоит неподвижно громадная лошадь из древа. И когда б вопросил он: «Ты кто?», то ответила б лошадь: «Конь троянский в пальто», и на том бы прервалось сказанье, Потому что к ответу сему ни убавить нельзя, ни прибавить. Не преданье седое, но лишь поругание всяческой правды Явит эта история каждому мудролюбивому мужу; Знай: ее нечестивец на посмешище чадам измыслил, Чтоб великим прослыть и еще серебром бы разжиться без меры, Кое могут ковать в Голливуде не хуже Гефеста. Да падут небеса на главу неразумного оного мужа, Дабы Зевс возложил на него бы свои необорные руки И всю дурь из главы его мудрою дланью бы выбил! Кондратий Незванов

Подробности
Разыгрываем призы к фильму «Джуманджи: Новый уровень»
Принять участие
Мы в соц.сетях